Ещё читают

  • Как-то раз мы с однокласниками Витькой и Женькой решили пойти на ночь в интернет-кафе, поиграть в контру по сетке. Вообще я это дело люблю, одно дело дома играть, против тупорылых ботов, совсем другое - по сетке против таких же людей как ты, это намного интереснее. Об этом событии мы договорились за...
  • Я плачу ночью...   Без звука, стиснув зубы,   чтоб никто не слышал.   Ведь я сильный, я "опора",   "жилетка" и "крепкое плечо"...   Я плачу ночью,   чтобы утром УЛЫБАТЬСЯ!  
  • 0 comments
    Posted by Deleted Member
    Мой голос простужен Готовлю себе ужин Не пойду в клуб Фьюжен Сегодня ты мне не нужен Ты до зубов вооружен А я любовью окружен От улыбки твоей я сражен Но тобой я не заражен Хоть ты и не пижон Но ездишь на пежо Тусуешься часто В клубе Мажор Иду я к себе в гараж Сяду на свой ягуар Поед...
  • Прилетаем мы в один из двух аэропортов Тегель или Шенефельд. В основном большая часть рейсов приходится на аэропорт Тегель. Аэропорт Шенефельд имеет на данный момент всего одну рабочую полосу и принимает рейсы из Ирландии и Великобритании. Оба аэропорта должны быть закрыты в конце 2017 года начала...
  • Ребята из магазина мотоциклов придали рекламе Ducati особый шик. Женщины в откровенных позах, рекламирующие автомобили, мотоциклы, катера и прочие траспортные средства — штамп, известный в рекламе чуть ли не с самого ее появления. Но вот ребят...

Политика конфиденциальности (6-9)

Для просмотра блога без ограничений на сайте!

- 6 -

Я почти не думаю о Пашке, но кожей чувствую, что он думает обо мне.

Один день он думает молча, на второй день звонит и назначает встречу в городе.

– У тебя свой телефон есть? – спрашиваю я.

– Ну, есть.

– Зачем тогда продолжаешь звонить мне с Сережиного?

– А что такого?

– У тебя свой телефон есть?

– Ну, есть.

– Ну вот.

Через минуту он перезванивает с тем же предложением. Я поощряю его согласием, а сам думаю, способен ли Пашка, в принципе, вытеснить из моего сердца того, кому оно принадлежит.

В кафе я вижу его, словно через новый браузер, – представляю, что передо мной незнакомый парень. Познакомился бы я с таким? Нет. Пашка слишком красив и слишком натурален. К тому же он хмур, в его лице всегда сосредоточенная угроза, он настроен враждебно к окружающему миру. Подозрительный Пашка – прирожденный телохранитель. У него здоровые кулаки и крепкие бицепсы. Он опасный экземпляр. Но как только я вспоминаю его пьяным в тот вечер – от собственного незнания, от растерянности, от неопытности, мне становится как-то по-детски тепло и уютно рядом с ним.

– Ты обо мне ничего не спрашиваешь и знать не хочешь, – начинает Пашка.

– Я по твоему лицу все вижу.

– А я вот выяснял…

– Ты говорил уже.

– И выяснил, – заканчивает он.

О-о. Взгляд его становится тверже.

Может ли Пашка узнать обо мне больше, чем знаю я сам? Вполне.

– Выяснил, где ты родился, где учился, как учился и чему…

Сильный акцент на «учился». Ну, не всем же быть недоучками, Паша. Чтобы делать свое дело хорошо, этому нужно учиться, не полагаться на хаотичную практику и чужие комментарии в Интернете. И это касается любого дела.

– Почему мы не можем поговорить об этом дома? – спрашиваю я.

– Не можем! – отрезает Пашка. – Там ты меня отвлекаешь постоянно.

– Чем это?

– Всем. Самим собой, – выдает он. – А я узнал, что в школе ты ходил на секцию стрельбы из лука, был призером области по классическому луку. И очки тут ничуть не мешают.

– И что?

Он многозначительно молчит.

– Чтобы сделать единственный выстрел и попасть, нужно быть достаточно метким, – резюмирует, наконец.

– Думаешь, лучник настолько хорошо может владеть огнестрелом?

– Думаю.

– А ты бы промахнулся?

– При чем тут я? Не промахнулся бы, вероятно.

– А звук выстрела?

– Отовсюду был шум – шоссе, велопробег, экраны. Плюс глушитель, конечно. Лично я со своей позиции не слышал даже хлопка.

– И все это в целлофановом пакете?

– Скорее всего.

– А зачем все это? Какой смысл в такой сложной конструкции?

Пашке снова приходится отвечать на вопросы, хотя он планировал только задавать.

– Я не знаю.

– Поедем сейчас ко мне.

– Зачем?

– Хочу тебя. Трахаться будем. Прямо на полу. Голыми. В самых разных позах.

– Но ты не отрицаешь, что ты ходил..?

– Не отрицаю, успокойся. Куда я только ни ходил: и на шахматы, и на стрельбу из лука, и на ски-арчери, и на флористику, и в театральный кружок. Теперь все это путается в голове, жить мешает.

Сидя рядом с ним в машине, я пытаюсь рассуждать логически. Опасны ли его фантазии и допущения? По сдвинутым бровям Пашки я вижу, что он все больше значения придает своим сомнительным версиям. Может, стоит запретить ему мыслить в избранном направлении, лишив, например, секса? Я улыбаюсь. Можно. Но самого себя я лишать не намерен, слишком долго я без него обходился.

К предвкушению удовольствия примешивается мысль о возможной опасности. Мысль эта не бодрит, но и не угнетает меня. Она проходит в моем сознании, словно за окном, близко и в то же время не затрагивая за живое. Возможно, опасность плохо материализуется в образе Пашки: это слишком неподходящий сосуд для нее. А возможно, во мне самом слишком мало осталось живой материи, способной реагировать на прикосновения скальпеля.

– Это же не ты? – шепчет мне Пашка в постели.

– А кого ты представляешь на моем месте?

– Нет, не сейчас, тогда…

Тогда? На площади? На миг снова возникает перед глазами ясный день – Сережиной смерти – праздничный и сияющий блеском велосипедных шлемов, и сам Сережа – неожиданно красивый и торжественный, даже в своем сбивчивом приветствии. Искры от спиц рассыпаются брызгами по асфальту. Комментатор велозабега в манере заправского ди-джея выкрикивает что-то быстрее, чем движутся спортсмены.

– Тогда мы были счастливы, – говорю я.

Мой ответ Пашка воспринимает как вызов.

– Ты думаешь, я не умею? Я по-всякому могу. Я порнуху смотрел.

Его энтузиазм вдохновляет и меня. Давно уже я не занимался таким азартным и разнообразным сексом, как с теоретически подготовленным Пашкой. С практиками секс зашлифовывается, а с теоретиками всегда цветет новыми красками. Я чувствую, что Пашка много мечтал, наблюдая за Сережей.

Раньше я избегал сближения с качками и рестлерами, и теперь мне странно видеть такое крепкое тело податливым и ждущим ласки. Только под утро Пашкин азарт немного стихает, переходит в щенячье поскуливание, в сонное нежничанье.

– Это ты специально делаешь, чтобы я тебя не подозревал? – спрашивает он шутя.

Что я делаю? Сосу? Ну, если так…

– Да подозревай меня, сколько хочешь! – срываюсь я. – В чем хочешь! Мне все равно.

– Совсем не волнует? Или.., – он привстает с постели. – Тебе вообще на мое мнение наплевать? На меня?

Теперь и я немного пасую. Раньше я не включал Пашку в свои дальнейшие планы. Ни в один. А он, выходит, стремится туда попасть.

– Так ты же сказал, что просто трахнуться хочешь – все равно, с кем. И Сережа тебя манил, и я маню, – парирую быстро.

Пашка вскакивает.

– Ты попробовал, попрактиковался – иди теперь, – продолжаю я. – Живи своей жизнью. Занимайся сексом. Веди расследование. Отчитывайся перед Константином Михайловичем. Меня это не касается.

Он быстро хватает с полу свои шмотки, натягивает кое-как и уходит.

Да ладно. Просто секс. Не влюбился же он в меня. Как бы там ни было – у меня свой путь, мимо Пашки. Ни его следствие, ни возможная месть меня не беспокоят. Наоборот, порвав наши отношения, я развяжу ему руки. Пусть даст волю своим бредовым версиям, глядишь, и додумается до чего толкового.

Но уснуть я уже не могу и под утро включаю телевизор. К моему удивлению, история бородатого адвоката еще не сошла на нет. Теперь он рассказывает журналистам о том, что бывшая жена угрожает ему расправой.

– Может и лицо кислотой облить. Она же идиотка, – доверяет он свои страхи «миллионам телезрителей».

 

- 7 -

Утро приносит раскаяние. Вне зависимости от моих планов и моей памяти… не нужно было так резко обращаться с Пашкой. В некоторых вещах он совсем еще новичок. Ранить его – все равно, что подростка, который поступает с окружающими жестоко не из-за дурного характера, а в силу отсутствия точки отсчета добра и зла.

К тому же, с ним приятно заниматься сексом. И он не дурак. Может, наивен, но далеко не глуп. Настраивать его против себя незачем, особенно когда он только-только настроился позитивно.

Понятно, что нашим отношениям мешают его подозрения и прочая чушь, но если бы мы познакомились без связи с этой историей, связь возникла бы только между нами, и это была бы очень хорошая связь. При своей привычке выбирать неказистых интеллектуалов, я был бы рад Пашке. Это сейчас луна в моих глазах не может стать солнцем, потому что моя жизнь должна была угаснуть после угасания светила. Поэтому у меня нет никаких планов, в том числе, планов, связанных с Пашкой, но зачем заявлять ему об этом так демонстративно?

А если не заявлять, то как объяснить свое отчуждение? Объяснить это сложно. Одновременно мне хочется, чтобы Пашка никогда не узнал о причинах моей резкости, и чтобы понял все сам, без моих подсказок. Чтобы никогда не догадался – и чтобы догадался. Чтобы ушел от меня навсегда – и чтобы вернулся. Чтобы обиделся на меня до крови – и чтобы простил. Чтобы убил меня – и чтобы поклялся в вечной верности. Объяснить это сложно.

Чем он занят сейчас? Грустит ли? Обзванивает ли моих бывших учителей, сокурсников, преподавателей и любовников? Не исключено, что именно сейчас он звонит в банк и рассказывает первому, снявшему трубку, что я гей, подозреваемый в совершении преступления и требующий особой бдительности со стороны коллег и непосредственного руководства. Нехороши мои дела. Нехороши.

Я погорячился с «симуляцией следствия». Дворжак, действительно, ведет расследование. Возможно даже такое, на которое не способна милиция. Он копает прошлое, разыскивает документы и очевидцев. Вдруг врывается еще одна непрошенная, предательская мысль: не прикидывается ли Пашка простачком а-ля Коломбо? Не трахается ли он со мной только для того, чтобы выудить скользкую истину? Он же упорный, он идет своим путем, он не сворачивает, даже если тропка петляет.

Пашка. Пашка… где нашел тебя Сережа – на мою голову? Почему ни словом никогда не обмолвился о начальнике своей охраны? Ладно, Сережа слишком погряз в личных проблемах, чтобы замечать внешнее. Но я-то должен был подумать…

Наконец, он звонит. Я на работе, у меня клиент, и я пропускаю его звонок. Он набирает снова, и мне вдруг начинает казаться, что телефон визжит на весь банк, заходится плачем, пытаясь меня дозваться. Я выхожу на лестницу и перезваниваю.

– Мне нужно спросить у тебя…

Начинает Пашка, как обычно, без предисловий, но его голос звучит на удивление глухо. Поначалу он даже напоминает мне Сережин голос, и мурашки бегут по телу.

– Это не касается следствия. Это касается меня, Митя. Меня лично. Моей жизни.

Я киваю, словно он может увидеть.

– Не могу говорить по телефону! – обрывает сам себя с глухой злобой в голосе.

Но на кого он зол?

– Приезжай, Паш, в любое время, когда захочешь. И ничего не бойся, – говорю зачем-то.

– Да пошел ты!

Остается очень мало вариантов, чтобы угадать причину его отчаяния. Что-то важное. Что-то, что касается его лично. Но и меня. А значит, и Сережи. Почему-то становится страшно за Пашку, пожалуй, так, как никогда не было страшно за себя.

Поздно ночью он стучит в дверь, и я молча впускаю его в дом. Это не похоже на ту конспирацию, в условиях которой жил Сережа. Пашка ни от кого не скрывается, но выглядит не менее загнанным.

– Послушай, я сейчас скажу, что узнал… и как понял. Только не ври мне. Я попытаюсь как-то принять. Целый день уже пытаюсь.

Он не садится. Отступает к окну, словно пятится от меня.

– Это важно. Это серьезный разговор, – повторяет мне.

– Я понял.

– Помнишь, Сергей Константинович улетал за границу, давно, больше года назад? Я стал устанавливать его связи там, поднял все оплаченные счета. Он не на отдых туда летал, не загорать. Он лежал в больнице. Конфиденциально, в частной, закрытой клинике. Там у него выявили вич. Здесь он никому не сказал об этом, не стал на учет, отказался от поддерживающей терапии. Даже отец не знал ни о чем. Он вел себя по-прежнему, только прекратил свои ночные встречи, а потом вернулся к тебе. Теперь… если идти дальше. Я думаю, что он заразил тебя. До или после, неважно. Отомстил ты ему за это или нет, неважно.

– А важно то, что мы трахались без презервативов? – договариваю за него я. – И что ты умрешь, не доведя свое следствие до конца? Не волнуйся, СПИД не убивает так быстро.

– Ты что, издеваешься?

Кажется, вот-вот он ударит меня. Но я холодно смотрю прямо ему в глаза. Бей. Но зачем же считать меня таким подонком?

– Просто ответь, – просит Пашка.

– Просто тебе врач ответит, когда сдашь анализы. Незачем было ко мне приезжать, я не доктор.

– Хранишь чужие тайны? Его нет! Его убили! Ты об этом слышал? Его больше нет! – орет Пашка. – Есть я. Есть моя жизнь. Я живой!

– Я знаю, как тебе страшно, – киваю спокойно. – Знаю. Но представь, что и это ты должен пройти и расследовать.

– Да будь ты проклят! Ты и твой вечно живой Сережа! Горите вы оба в аду! Из-за вас все!

Во второй раз он убегает из моего дома. Что ж… Мой дом не ловушка. Я не держу никого насильно. И если Сережа раскаивался в своих изменах, то не потому, что я укорял его ими. Я всегда желал ему счастья – со мной, или с другими, или со многими неизвестными. Счастье обернулось несчастьем. Мог ли я уберечь его от этого? Вряд ли. Еще ни одна сварливая жена не уберегла мужа от измены. Еще ни один ревнивый муж не вернул жену своими подозрениями. А я вернул – уже после того, как Сережа узнал о своей болезни. Не сказал ни слова в упрек. Не прогнал. Не предал. Поддержал во всем.

 

- 8 -

После ухода Пашки я думаю только о том, рассказал ли он все Константину Михайловичу. Милиции, возможно, не скажет, но отцу Сережи – вполне вероятно. И для того, чтобы просить его не делать этого, нужно говорить прямо, без тайн – говорить о Сереже, о его прошлом, доверять. А как доверять Пашке, если он сам мне не доверяет? Если упрекает меня тем, что с Сережей мы повенчаны на века.

Я помню нашу первую встречу. Тогда он еще не был вице-мэром, а занимался вопросами культуры при муниципалитете, и на каком-то книжном форуме нас представил друг другу один общий знакомый. Помню, в то время я очень любил читать, интересовался всеми современными авторами и не пропускал ни одной книжной выставки. Тогда у меня не возникло даже мысли о том, что Сережа может быть геем. Не знал об этом и тот, кто нас знакомил, как, впрочем, ничего не знал и обо мне.

Как Сереже удавалось хранить эту чертову конфиденциальность? Пускай моей скромной персоной никто не интересуется, но отец уже тогда пропихивал его в высшие сферы общества. Увидев его на форуме и обменявшись с ним малозначительными фразами, я вдруг подумал: «Какой серьезный, строгий, деловой человек! Он из тех, кто занят и сосредоточен настолько, что не замечает никого вокруг. Но если сейчас он оглянется, вернется, предложит мне свою визитку, я буду любить его всю жизнь!» Может, так отозвалось мое тогдашнее разочарование в людях, многочисленные, утомительные знакомства с «не теми», но я подумал именно так и посмотрел в спину удаляющемуся Сереже. Он вдруг остановился и оглянулся. Смотрел на меня – поверх голов – наверное, с минуту, а потом вернулся и протянул мне визитку с номером телефона. Я обвенчался с ним тогда – на шумной ярмарке, в ту минуту, когда он смотрел на меня. Я обвенчался с ним, но он со мной не обвенчался.

Разве я могу рассказать эту историю Пашке? Конечно, нет. Он сочтет ее ерундой, нелепой отговоркой. Ему еще ни разу не приходило в голову, что вся наша жизнь – ерунда, отговорка перед смертью. Пашка еще ничего не понимает.

Возможно, именно в этот момент он докладывает Константину Михайловичу все, что узнал о его сыне. Возможно, именно в этот момент у старика сжимается от боли сердце.

Если бы Пашка сначала сходил в больницу и убедился, что я не вру ему, было бы проще. Было бы проще врать в другом, в чем-то однажды сказав правду. Нам ведь не привыкать к этому – в условиях строгой конфиденциальности. Но звонить ему и спрашивать после нашей ссоры я не решаюсь. Снова мечтаю о том, чтобы он вдруг сам все понял и мне не пришлось ничего ему объяснять.

Странная сложилась ситуация – информационное поле замкнулось на Пашке. Именно он теперь приносит мне известия о внешнем мире: узнал то, выяснил это. Его сведения – старые новости из пожелтевших газет, записи на видеокассетах прошлого, но он узнает все впервые и подробно: занимался ли я шахматами, с кем встречался в институте, учился ли в театральной студии, любил ли Сережу, как Сережа проводил время за границей, был ли болен… И старые новости оживают для меня из-за его расследования – прежние кошмары врываются в сны и путают явь. Мне уже кажется, что Пашка звонил и признавался, что болен, что проиграл… проиграл свою жизнь смерти в шахматы, и поэтому хочет выбрать красивую, чистую, сияющую смерть, пусть и театральную. Фальшивая жизнь и не может быть перечеркнута иной, не фальшивой смертью…

Просыпаюсь от ужаса, на губах еще остается крик «Нет, Пашка, не делай этого!» Крик этот знакомый, уже звучавший в моем космосе, и наяву он не пугает так, как во сне, потому что все уже сделано.

А что я знаю о Пашке? Где его родина? Где его близкие? Откуда он взялся? И где он сейчас? Чем занят? Что с ним? С каждым днем ожидания мое незнание становится все более пугающим и постепенно вытесняет остальные мысли.

Я звоню ему вечером, но он не отвечает. Понимаю, что мы не можем расстаться так просто, потому что все еще связаны – Сережей, его прошлым, расследованием, но все равно чувствую пустоту. Почти полночь. За шторой висит круглая луна. Нет ответа.

На следующий день он приходит в банк. Выглядит это дико. Он подходит к моему столу и садится в кресло для клиентов. Я молчу, чтобы не привлекать внимание Юли, только вглядываюсь в его лицо. Оно по-прежнему кажется мне омертвевшим, и я не могу прочитать на нем радость от отрицательного результата анализов. Потом вдруг понимаю, что наше молчание со стороны кажется еще более подозрительным, чем разговор на личные темы.

– Я покурить, – киваю Юле.

– Угу, прикрою, – откликается она.

Пашка выходит следом за мной на лестницу.

– Я не брал вчера трубку. Хотел сначала ответ получить из лаборатории.

– И?

– Все нормально. Здоров. Ты знал?

– Знал.

Все равно чувствую облегчение. И безумное желание обнять Пашку. Он отстраняется удивленно.

– Неужели переживал за меня?

– Переживал. Любые тесты – стресс.

Шутка кажется не слишком веселой.

– Я бы никогда не поступил с тобой так, как ты предположил. С Сережей у меня ничего не было после его возвращения из клиники. Не потому, что не находилось безопасного способа, а потому что его вина передо мной затопила все между нами, отчаяние стало поглощать его, целиком, без остатка. Он воспринял болезнь как крах своей жизни. Не хотел принимать полумер – лечения, режима и тому подобного. Вышло, что отец предостерегал его от такого образа жизни, а он смеялся над отцом, и был наказан. Вышло, что отец был прав, а он не прав. Что отец победил, а он проиграл. Сознаться в этом он не мог. Мог только рыдать на моем плече и вспоминать всех, кому не представлялся и кто не представлялся ему – в рамках той же конфиденциальности. И рассказать об этом он мог только мне. Когда он обернулся однажды на форуме, я поклялся себе, что буду ему верным – не только в койке, буду верным во всем. И даже сейчас, когда говорю о нем, чувствую, что нарушаю свою клятву. Но если ты понимаешь меня хоть немного, не рассказывай отцу о его болезни. Если еще не успел… Прошу тебя.

– Все это время у вас не было секса? – удивляется Пашка.

Я пожимаю плечами.

– Так ли это важно? Мы были вместе. Я пытался заставить его жить, но чувствовал, что он умирает каждый день, что обречен более других. Психологически он был совершенно подавлен, от медицинской помощи отказался, здоровье давало сбои, хотя внешне он всеми силами старался остаться в привычном ритме. Это было тяжелое время. Время, когда родство перестало быть значимым. Время, когда конфиденциальность стала самой страшной пыткой.

– Когда у него остался только ты?

– Это тяжело вспоминать, Паша.

– А дальше?

Я оглядываю холл банка. Совсем не подходящее место для откровений.

– А дальше ты все знаешь.

– Нет. Ничего не знаю. Теперь моя версия не стыкуется с твоим рассказом.

– А ты пристыкуй ее, Паша. Сейчас мне идти нужно. Просто хотел сказать, что волновался за тебя, что ты не чужой мне человек, что ты мне дорог…

– Тогда до вечера? – спрашивает Пашка, а потом привлекает меня к себе и бережно целует в губы.

– И моей конфиденциальности тоже не нарушай, – выговариваю я насилу.

Он, наконец, улыбается.

 

- 9 -

Пашка не очень годится на роль «понятливого». Было бы лучше, если бы он был более «в теме». Но даже со своим небольшим опытом, он уже должен воспринимать партнерский секс, случайные связи, необходимость пользоваться резинками не как реалии из «их» жизни, а как часть своей собственной. Но достаточно ли этого для понимания? Для сопереживания?

Мысленно я пытаюсь объяснить Пашке, что Сережиной болезни могло и не быть. Что не образ жизни сам по себе привел к этому, и не осуждение отца. Виной стала случайность – случайная связь, случайная спешка, случайная небрежность. Случайность обратила жизнь Сережи в прах…

Я пытаюсь объяснить это мысленно, зная уже, что рано или поздно мне придется облечь путаные мысли в простую, доступную для понимания форму. Но ничего не получается. Из меня плохой психолог, я не могу угадать, способен ли Пашка к эмпатии. Снова приходит мысль о том, что мне не следовало связываться с Пашкой, однажды уже поставив крест на своей жизни. А теперь я чувствую, что он мне нужен, что нужно его понимание.

Мы договариваемся встретиться у него. Он приглашает меня в свою городскую квартиру. Я еду и знаю, что меня там ждет, какой разговор. Давит другое – неминуемая необходимость объяснять свои и Сережины поступки. Это объяснение касается только прошлого, но накрывает черной тенью и мое настоящее. В какой-то степени я сам все еще остаюсь тенью Сережи. Поймет ли это Пашка, так долго бывший его телохранителем? Возможно, мы стояли за плечами Сережи как два ангела – одному из них он доверял свою жизнь, а другому…

Пашка открывает мне так быстро, что я понимаю: ждал.

Больше нет необходимости изворачиваться и я спрашиваю прямо:

– Что ты решил?

– Сказал Константину Михайловичу, что это был политический заказ в рамках предвыборной компании. Что исполнитель бежал за границу, а заказчика установить невозможно.

– А доказательства?

– Предоставил и доказательства. Достаточные. Но… объясни мне, как ты мог решиться на это?!

«Объясни» все-таки догоняет меня.

– Он так хотел. Это было единственное, чего он еще хотел от жизни – такой смерти. Ты знаешь, что такое «смерть на миру»? Это чистая, сияющая смерть, возносящая свою жертву из земного конфиденциального ада прямо в открытые небеса.

– Он совсем не думал о тебе.

– Я бы все выдержал.

– Ты не знаешь, о чем говоришь! В милиции ты признался бы и в убийстве Кеннеди.

– Я поклялся Сереже, что исполню его волю. Он обдумывал все очень долго. Зачистил все контакты, удалил все номера. От меня требовалось не только не подвести его при жизни, но и не предать после смерти – все выдержать и ни в чем не признаться. Я настроился именно на это. А не на знакомство с тобой.

– То есть он допускал, что тебя арестуют? Или даже не сомневался в этом? И ты настроился отдать за него свою жизнь?

– А ты разве не тем же занимался ежедневно?

– Но это была работа, а не фанатизм.

– Нет, и с моей стороны это не был фанатизм. Это была преданность, уважение его решений, его воли, его разума. Мы прошли сложный путь, я отговаривал его очень долго, убеждал принять ситуацию, смириться, покаяться перед отцом, начать терапию. Но для Сережи это было недопустимо. Он не хотел ни жить, ни умирать в стыде и муках совести.

– Все из-за старика?

– Он требовал от сына слишком многого. Нельзя было нагружать на слабого человека такую строгую конфиденциальность… Тем более, что старик все равно знал о его ориентации. И вы все знали, поэтому в трудовом договоре и был пункт о неразглашении. Но ему хотелось, чтобы посторонние видели Сережу идеальным, самым лучшим, достойным его сыном. Он не понимал, что Сережа и так был самым лучшим…

– Мне показалось, старик вздохнул с облегчением, когда я рассказал ему свою версию – о политической конкуренции и предвыборной гонке. Даже не стал уточнять деталей, не стал узнавать, как убийца выкрал оружие... Где теперь этот пистолет?

– В пакете. На дне реки. Как ты и говорил.

Я чувствую слабость, словно мне не хватает воздуха. Хочется открыть окно настежь. А еще больше – узнать у Пашки, что же дальше, но его память все еще перебирает детали прошлого.

– В последние дни Сергей выглядел почти счастливым. И тогда, на площади мне показалось, что это очень хороший день…

– Так и было.

– Значит, так ты любил его…

– Значит, так.

– А он? Нет-нет, – Пашка мотает головой. – Он так никого не любил. Он просто время проводил, развлекался, подцепил где-то эту хворь, мог и тебя заразить. Он совсем не думал о тебе…

– Он же тебе нравился, – напоминаю я.

– Но я не знал, что он так с тобой поступает. Подставляет тебя, выглаживает свою жизнь красивой смертью…

– Тогда считай, что я это все выдумал. Убил его из ревности и придумал эту историю, чтобы тебя разжалобить. Еще и совратил, между прочим.

Пашка на секунду теряется.

– Нееет, меня не проведешь, – улыбается все-таки. – Я тебя знаю. Просто… сейчас в тебе очень много чужой смерти, и ты не можешь обо мне думать. Но я и не требую. Только не прогоняй меня, а я буду тебе верным… Я вот загадал сегодня: если ты согласишься ко мне приехать, значит, признаюсь, что люблю тебя. Что хочу жить… просто жить… без этих ваших тайн. Я работу нашел новую – буду одного адвоката охранять, – переключается Пашка. – На него бывшая жена готовит покушение. Кислоту с собой все время носит. Может и на меня кислотой ляпнуть…

Я смеюсь. Чья-то мифическая жена вмиг вырастает до размеров горгоны и вытесняет наши прошлые – такие реальные – кошмары.

– Ты зря смеешься. Риск нешуточный, – добавляет Пашка. – Ну, ничего. И не такое бывало.

Пашка словно подводит черту, отсекая «былое». Остаемся только мы вдвоем.


© Антон Ромин